А я была активисткой-отличницей, правда, расеянной, дважды теряла комсомольский билет, потом панически боялась разоблачения. но если первая кара вполне соответствовала преступлению - чисто формально пожурили, дали строгий выговор, все мирно разошлись, то второй раз запомнился надолго. Я тогда и не очень-то виновата была, у меня сумочку то ли украли в трамвае, то ли сама потеряла, а в ней все документы были, я на работу ездила устраиваться. Беседа в отделе кадров, кстати, прошла не очень удачно, меня сразу спросили, были ли родственники на оккупированных территориях, это в Одессе-то, но предприятие было закрытое, бдить им было положено, я поняла, что с работой пролет. Зато в 15 минутах езды от него был мифический гастроном, где каждое утро "давали кур". Семь верст ради еды для мамаши двух детей не крюк, через час я возвращалась уже не только с крохотной сумочкой через плечо, а и с торбой, полной грядущих ужинов. Срезали ли сумочку, или сама уронила, я до сих пор не знаю, но восстанавливая документы, настаивала на первой версии. Все, кроме комсомольского билета, прошло гладко. А тот вечер, когда меня почти исключили из комсомола за преступную халатность, я помню до сих пор. Дело было в мае 1986 года, после Чернобыля, майского парада в Киеве, на фоне честных глаз Горбачева в телевизоре и зашкаливавшего фона на подоконнике лаборатории. И вот после выступлений плохого копа с "исключить" и хорошего с "выговор без занесения" берет слово верховный комсомолец и без тени сомнения шпарит дословно следующее: "ну нет. Выговор без занесения в личное дело мы выносим афганцам, у которых комсомольский билет испорчен пулей или кровью." И был очень искренен. Там жизнь и кровь, тут судейство за книжонку.