Помню Мишу Леонтьева корреспондентом "Атмоды" - газеты Народного фронта Латвии. На страницах первой в Советском Союзе по-настоящему свободной газеты - в Москве ее можно разве что в "трубе" на Пушке купить - Миша так убедительно описывал будущий экономический крах империи и глупость ее правителей, что я еще долгое время воспринимал его как лучшего либерального журналиста своего поколения. И самого убежденного - ведь на его стороне была как-никак сама экономика.

Помню Диму Киселева в тени цветущих киевских каштанов, счастливого тем, что ему удалось уехать из душной Москвы, в которой этому элегантному образованному человеку не нашлось места. Дима приехал в Киев, чтобы, как он говорил, европеизировать советскую украинскую журналистику. Даже представлялся новым коллегам не сам - прилетел из Москвы вместе с Виктором Ерофеевым, чтобы известный не только в России, но и на Западе писатель рассказал украинцам о том, как нужно меняться. Привез с собой целую коллекцию собственных программ о европейских ценностях - и запустил в эфир, чтобы зритель видел, как нужно жить и какой потрясающий мир открывается за западной границей тогда еще неизлечимо советской Украины. И даже его джазовый фестиваль, проводящийся в аннексированном теперь Крыму, - осколок именно той, европейской мечты Димы Киселева.

Помню Володю Соловьева на обеде у посла Соединенных Штатов Александра Вершбоу. Посол собрал самых известных либеральных журналистов России, чтобы поговорить с ними о возможных угрозах свободе слова. И Володя - конечно же, у него было почетное место за этим столом - признавал, что угрозы есть, а денег нет. И вот если бы американцы могли помочь не только словами и нотами, но и деньгами...

Помню Петю Толстого, совсем юного, еще, кажется, студента журфака. Петя был до такой степени "не отсюда", выглядел таким русским эмигрантом, случайно заброшенным в нашу совковую галактику несправедливой судьбой, что даже в той, постперестроечной русской журналистике не находил смысла и привычной свободы и честности мысли. Петя читал французские - в смысле на французском языке, столь любимом его прапрадедушкой, - романы, работал в "Монд" и на Франс Пресс и старался выглядеть графом, а не холуем - что, впрочем, в его случае казалось вполне объяснимым.

Помню Виталия Третьякова, рассказывавшего мне в столовой парламентских комитетов на Новом Арбате, какой честной будет "Независимая газета": ведь даже "Московские новости" под контролем, не все пропускают, играют с режимом, а он, Виталий, не допустит подобострастия. И я верил, потому что студенты, приходившие на творческий конкурс на журфак, показывали мне статьи, подписанные в гранках замредактора Третьяковым и отвергнутые в результате редакцией главной газеты перестройки.

Помню Володю Кулистикова в бюро "Радио Свобода" - это он учил коллег отличать настоящие новости от манипуляций и выбрасывать ложь в корзину. У Володи был глаз-алмаз, так что обмануть "Радио Свобода" не стоило и пытаться. Володя сам мог обмануть кого угодно, а уж его - извините. У него было какое-то брезгливое отношение ко лжи, он кривился, как от физической боли, когда на его редакторский стол попадала агитка вместо новости...

Помню... я помню такое количество коллег порядочными и профессиональными, что если бы отказ от порядочности означал смерть, их телами могла бы наполниться не одна братская могила российской журналистики. И вот мне интересно: они всегда были такими убожествами или все же квартирный вопрос их испортил? Что это было? Страх, деньги, тщеславие, "после нас хоть потоп"?

http://grani.ru/opinion/portnikov/m.236377.html