Собственно, потому он так охотно говорил про политику, про заколебавшего всех медведя и про несчастного Лермонтова, и сам предоставлял слово иностранцам и оппозиционно настроенным россиянам, что об экономике говорить ему совсем не хотелось. Жалеть не о чем, правительство и Центробанк делают что могут (а не могут в сущности почти ничего), "отскок в плюс" неизбежен, а когда - бог весть, ну два годика потерпите... Это все, что он мог сказать.
В ситуации, когда паника нарастает ежедневно, западные компании приостанавливают или сворачивают бизнес в России, а в провинции уже кончаются деньги в банкоматах и толпы обескураженных граждан штурмуют отделения Сбербанка, обещания Путина звучали как издевка - и он, пожалуй, об этом догадывался. Однако роль затвержена на всю жизнь, и на сцене, широко расставив руки, как бы желая одновременно и успокоить и сграбастать публику, среди новых декораций сидел старый Путин.
Он привычно врал, утверждая, что российский суд способен установить вину или невиновность Надежды Савченко, Олега Сенцова и других украинских пленников. Что среди воюющих в Донбассе российских граждан сплошные добровольцы, которые "за это денег не получают". Что Игорь Сечин - "эффективный менеджер", а размер его зарплаты президенту неизвестен, как и своей собственной. Вот это все слушать было довольно тяжело и очень скучно как всякую затверженную ложь, к тому же вполне предсказуемую. А скука привычно соединялась с болью, поскольку выходило, что и обложенный санкциями Путин на компромиссы идти не намерен и отпускать своих узников не станет.
Нечто человеческое в смысле самооценки промелькнуло в его речах только один раз. Когда его спросили про личную жизнь и он рассказал случай. "Мне мой один приятель из Европы, большой начальник, как-то недавно после событий прошлого года говорит: "Слушай, у тебя есть любовь?" Я говорю: "В каком смысле?" - "Ну, ты любишь кого-нибудь?" Я говорю: "Ну да". - "А тебя кто-нибудь любит?" Я говорю: "Да". Он, наверное, решил, что я озверел совсем". Заигравшийся актер вдруг увидел себя со стороны, чужими иностранными глазами и даже посмеялся над собой. Как бы догадавшись о том, что про него люди думают. Но это было минутное состояние, и выступавший снова уполз в свою нору, обрастая медвежьей шкурой.
http://grani.ru/opinion/milshtein/m.236110.html