Мы не фронтовики, мы родились позже. Но мы дети фронтовиков.

И мы младшие братья и сестры тех, кого потом назвали "детьми войны". И это тоже особое поколение. Поколение полуголодных детей, никогда не забывавших звуки сирен, запах теплушек, вкус американской тушенки и, если повезет, хлеба с маргарином и сахарином. Это было поколение моего старшего брата, родившегося за три с половиной года до начала войны и всю свою жизнь, сколько я его помню, сохранявшего детскую привычку сгребать со скатерти или с клеенки в ладонь хлебные крошки.

А почти все взрослые мужчины в годы моего детства были фронтовики. Некоторые женщины - тоже. И они были молодыми тогда. Хотя мне-то, конечно, они казались пожилыми.

Звуки и запахи недавно закончившейся войны долго выветривались из атмосферы наступившего мира. Как видим, не вполне выветрились до сих пор, мутировав во что-то совсем не представимое в те годы.

Слово "война" произносилось повсеместно. "Это было еще до войны", "это было сразу после войны", "во время войны"... Важными и частыми словами были "фронт", "эвакуация", "карточки", "щель", "бомбоубежище". Моя мама закрывала уши, когда в кино раздавался звук сирены.

Слово "победа" звучало редко и ассоциировалось - у меня по крайней мере - скорее с автомобилем, чем с войной.

Сколько я себя помню, от этого праздника исходило неясное ощущение расщепленности, смутное чувство двусмысленности. Мне все время казалось, что в один и тот же день отмечаются вещи разные и даже не очень похожие друг на друга. Хотя и там, и там речь шла о победе, о войне, о доблести, о тяжелых лишениях и утратах. И там, и там. Но совсем разной была стилистика. Совсем разными были интонации.

Торопливо примостившиеся на краешках кухонных табуреток со стаканами в руках одноногий аккордеонист дядя Сережа, от которого я впервые услышал страшное и труднопроизносимое слово "Кенигсберг", золотозубая пьющая женщина Лариса, бывшая связистка, а в те дни кассирша в овощном магазине, и мой отец, вернувшийся с войны в звании майора и продолжавший носить форму до середины 53-го года, отмечали что-то одно, понятное только им и не требовавшее никаких слов. Они молча и сосредоточенно чокались своими стаканами, они совсем ничего не говорили, они одним махом, с характерным покрякиванием выпивали содержимое своих стаканов, скривившись, закусывали ломтиками торопливо порезанного черного хлеба с солью и так же молча, разве что слегка похлопав друг друга по плечам, расходились по своим насущным делам. День-то этот был будним тогда. А отец мой был совсем непьющим, кстати. Разве что раза четыре в год. В дни рождения родных. На Новый год. Ну, и в этот день само собой.

http://grani.ru/Culture/essay/rubinstein/m.240804.html